December 27th, 2020

28 ДЕКАБРЯ - ДЕНЬ ПАМЯТИ СВЯТОГО ПРЕПОДОБНОГО ПАВЛА ЛАТРИЙСКОГО.

Святой Преподобный Павел Латрийский. Фреска храма Протатон (Протат) на Афоне. Конец XIII века. Иконописец Мануил Панселин.

Святой Преподобный Павел Латрийский. Фреска храма Протатон (Протат) на Афоне. Конец XIII века. Иконописец Мануил Панселин.

[Spoiler (click to open)]

Новый апостол святой Павел родился в Элее, близ Пергама, приблизительно в конце IX века. Его отец погиб в морском сражении с арабами; овдовев, его мать, Евдокия, поселилась в деревне недалеко от Марикаты в Вифинии – родины преподобного Иоанникия Великого, которому она приходилась дальней родственницей. Двух сыновей Евдокия отдала учиться в монастырь святого Стефана. Брат преподобного Павла, Василий, вынужден был жениться против своей воли, но вскоре бежал и принял монашество, сперва в лавре святого Илии, на горе Олимп в Вифинии, а после на горе Микале[1], в окрестностях Милета.


Василий трижды получил от Господа напоминание позаботиться о младшем брате, который был вынужден после смерти матери пасти деревенских свиней, чтобы заработать на хлеб. Наконец он послал за ним двух монахов, и они вскоре привели Павла в монастырь. Василий определил брата в послушники к игумену Петру, настоятелю монастыря Кария, в окрестностях горы Латр[2], сам же вернулся на гору Олимп, сделавшись впоследствии игуменом монастыря святого Илии.


Павел, исполненный искреннего рвения, ежедневно с усердием умерщвлял в себе всяческие порывы собственной воли, во всем стараясь как можно тщательнее подражать духовному отцу и не стыдясь даже носить его поношенную одежду. Проча в душе молодому послушнику великое будущее, Петр относился к нему с неизменной суровостью и требовательностью, стремясь научить юного инока истинному подвижничеству, покоряющему плоть духу.


В качестве общеполезного монастырского послушания игумен поручил Павлу должность повара, которую тот исполнял с таким сердечным усердием, что каждый раз, разжигая огонь в плите, плакал при мысли об ожидающем его, грешного, неугасимом пламени. Проводя в трудах целый день, он с наступлением вечера, когда все братия шли спать, отправлялся в лес, где всю ночь молился, взобравшись на дерево. Любовь Христова, подобно нетварному огню, так неудержимо завладела всем его сердцем, что временами преображала и самое тело преподобного, которое становилось тогда огневидным, а пальцы принимали облик десяти пылающих факелов.


Несмотря на столь скорое преуспеяние в монашеском подвиге, Петр не отпускал ученика на отшельничество по причине опасностей, подстерегавших пустынножителей через происки лукавых бесов. И Павел покорно продолжал оставаться послушником.


Лишь после смерти старца-игумена он покинул монастырь Кария, отправившись вместе со сподвижником и другом Димитрием в пустынную местность к югу от Латра, где тогда подвизалось множество монахов, бежавших с Синая и Раифы, спасаясь от арабов. Павел и Димитрий избрали своим пристанищем пещеру и посвятили ее Пресвятой Богородице. Однако она была так малопригодна для жизни, что Димитрий вскоре покинул ее, обосновавшись возле Келифаревской лавры, откуда он регулярно приносил преподобному Павлу пропитание.


Мужественный воин Христов продолжал в одиночестве духовную брань, смиряя плоть постом, бдением, бесчисленными земными поклонами и непрестанной молитвой. Чем с большей решительностью вел преподобный борьбу против нечистых духов, тем более подвергался он действию всевозможных бесовских козней, не только через являвшиеся ему помыслы и образы, но и посредством устрашающих видений, нестерпимого шума и даже метаемых в него камней. Проведя восемь месяцев в подобном единоборстве, преподобный Павел по приказанию игумена вернулся в монастырь Кария.


Тем не менее, вскоре он вновь отправился в пустыню, поселившись, по совету Афанасия, настоятеля монастыря Спасителя, на вершине скалистого утеса, достигавшего в высоту 740 метров и имевшего вид огромного столпа. Там преподобный нашел для себя небольшую пещеру, где ранее жил другой отшельник и забраться в которую можно было только при помощи лестницы. Живя там между землей и небом, без пищи и воды, преподобный все более возносился сердцем к небесам. Убежище отшельника случайно обнаружил пастух и стал время от времени приносить ему немного еды. Как-то раз пастух отправился по делам в Милет, оставив преподобного Павла в совершенном одиночестве, и тот чуть было не умер от голода. Однако ни телесные страдания, ни все новые бесовские прилоги не могли заставить преподобного сойти с избранного им пути и оставить свое «орлиное гнездо». Лишь иногда к нему приходил священник, чтобы совершить Божественную Литургию и причастить подвижника Святых Таин.


Снискав подвигами и лишениями великое благоволение в глазах Господа, преподобный Павел прославился на всю округу добродетельной жизнью, боговидением и чудотворениями. По этой причине к подножию его скалы стекалось множество учеников, желавших идти по стопам святого, каждый по мере своих сил и своей веры. Они разделились на две группы: одни подвизались общежительно и собирались вместе для совершения Богослужений в церкви, посвященной Архангелу Михаилу, другие же вели отшельническую жизнь. Однако и те и другие в равной мере следовали правилам совершенной бедности, отречения от мира и собственной воли и пребывали в благоговейном послушании преподобному Павлу. А он взял на себя заботу об их духовных и житейских нуждах, дабы они могли беспрепятственно посвящать все свои мысли и силы служению Господу.


Со временем монашеская община сильно разрослась, а многочисленные посетители лишили это место первоначальной тишины и покоя. Поэтому спустя 12 лет после начала столпнического подвига преподобный Павел решил сойти со скалы и отправиться на поиски более уединенных мест, удобных для отшельничества. Время от времени он навещал лавру Стилос, по-гречески «столп», дабы утвердить братий в познании добродетели.


Приобретя теперь уже совершенную власть над малейшими движениями плоти, полностью умертвив собственную волю и во всем полагаясь лишь на Господа, преподобный Павел подвизался в полном одиночестве, имея рядом с собой лишь Ангела-Хранителя, который нередко зримо являлся ему и доставлял все необходимое для жизни. Когда же и в это место стали приходить люди, преподобный Павел отправился на остров Самос и устроил там себе отшельническую обитель в пещере на вершине высокой горы, где, по преданию, некогда жил знаменитый философ Пифагор. И здесь у преподобного вскоре появились новые ученики. Он разместил их в трех близлежащих лаврах, покинутых насельниками из-за набегов сарацин. Вскоре старец вновь отбыл в Латр, настоятельно призываемый туда монахами лавры Стилос.


Слава о преподобном Павле Латрском тем временем достигла даже таких отдаленных мест, как остров Крит, Болгария и Италия. Император Константин VII Багрянородный[3] относился к святому отшельнику с большим уважением и переписывался с ним. Однако в 949 году император, несмотря на пророческие предупреждения преподобного, предпринял поход против арабов на Крит и потерпел жестокое поражение.


Достигнув вершины духовного восхождения, преподобный Павел созерцал в видениях Самого Христа в сиянии Его славы. В такие минуты лицо старца озарялось столь ослепительным светом, что становилось невозможным взирать на него открыто. Однажды пришедший к преподобному монах увидел его на вершине скалы как бы парящим на высоте нескольких локтей над землей, с простертыми к небу руками. Преисполненный Божественной благодати, кротости и духовной радости, угодник Божий одним своим присутствием исцелял телесные и душевные недуги, изгонял бесов и даровал утешение скорбящим, вселяя в них надежду на вечную жизнь, врата в которую открылись для всех людей благодаря Христу[4].


Когда преподобный Павел был извещен Господом о своей скорой кончине, он оставил ученикам «Завещание», в котором изложил правила монашеской жизни, дабы его собственный духовный опыт мог служить путеводным маяком и для новых поколений монашествующих. Позаботившись о выборе достойного преемника, преподобный почил в мире 15 декабря 955 года, обещав духовным чадам не оставлять их своим молитвенным заступлением. В минуту его кончины некоторые из его учеников, находившиеся в то время в Константинополе, созерцали в духовном видении Ангелов, возносивших душу преподобного к престолу Господню.


После смерти преподобного Павла произошло множество других знамений и чудес, свидетельствовавших о действенности его святых молитв. Когда мощи преподобного должны были перенести в специально построенную для этого монастырскую церковь, его гробницу открыли и обнаружили тело нетленным, а больные, стоявшие рядом с могилой святого, получили исцеление.






[1] Иначе Врахиан, совр. Самсун-Даг.


[2] Латр (или Латмос, ныне Бешбармак-Даг) – это горный массив, достигающий высоты 1367 м, расположенный приблизительно в 42 км к северо-востоку от Милета, напротив островов Самос и Патмос. Расцвет его пришелся на годы, последовавшие за кончиной св. Павла. Обитель стала одним из главных центров византийского монашества, наподобие Олимпа в Вифинии, Афона, Ганоса во Фракии и монастырских агломераций Сицилии и Калабрии. Здесь существовали все формы монашеской жизни: 16 общежительных монастырей (в XIII в.) и множество отшельнических келий, разбросанных по горным пещерам. Сюда же стекалось большое число паломников-мирян, стремившихся обрести себе духовных наставников. Латрский монашеский центр достиг наивысшего расцвета в XI в., но уже в начале следующего столетия вступил в эпоху постепенного упадка. Пережив новый подъем в эпоху Никейской империи (1204–1260), он окончательно запустел после того, как эта часть Малой Азии оказалась в руках турок в царствование императора Михаила Палеолога (1259–1284). Помимо св. Павла, Церковь причислила к лику святых следующих латрских подвижников: прпп. Арсения (память 13 декабря), Авраама (память 24 марта), Никифора Милетского (память 2 июня), Анастасия (память 15 мая) и, в числе наиболее почитаемых, прп. Христодула (память 16 марта).


[3] 913–959 гг.


[4] Св. Каллист и Игнатий Ксанфопулы сообщают, что в ответ на вопрос одного из своих учеников прп. Павел написал трактат о различении истинного и ложного света, являемого в молитве (Наставление безмолвствующим, в сотне глав. 63 // Добротолюбие. Т. 5. СТСЛ, 1992. С. 382).

28 ДЕКАБРЯ - ДЕНЬ ПАМЯТИ СВЯЩЕННОМУЧЕНИКА ЕЛЕВФЕРИЯ, ЕПИСКОПА ИЛЛИРИЙСКОГО.

Священномученик Елевферий, Епископ Иллирийский. Фреска Феофана Грека в церкви Спаса Преображения на Ильине улице в Новгороде. 1378 год.

Священномученик Елевферий, Епископ Иллирийский. Фреска Феофана Грека в церкви Спаса Преображения на Ильине улице в Новгороде. 1378 год.



Священномученик Елевферий, Епископ Иллирийский. Фреска церкви Богородицы в монастыре Студеница, Сербия. 1208 - 1209 годы.

Священномученик Елевферий, Епископ Иллирийский. Фреска церкви Богородицы в монастыре Студеница, Сербия. 1208 - 1209 годы.



Священномученик Елевферий, Епископ Иллирийский. Фреска церкви Святой Троицы в монастыре Сопочаны, Сербия. 1265 год.

Священномученик Елевферий, Епископ Иллирийский. Фреска церкви Святой Троицы в монастыре Сопочаны, Сербия. 1265 год.



Священномученик Елевферий, Епископ Иллирийский. Балканская икона.

Священномученик Елевферий, Епископ Иллирийский. Балканская икона.



Священномученик Елевферий, Епископ Иллирийский. Фреска церкви Святого Пантелеимона в Нерези близ Скопье, Македония. 1164 год.

Священномученик Елевферий, Епископ Иллирийский. Фреска церкви Святого Пантелеимона в Нерези близ Скопье, Македония. 1164 год.

[Spoiler (click to open)]

Святой Елевферий, сын знатного римского гражданина, был воспитан в христианском благочестии своей матерью. Добродетели его были столь высоки, что 20-ти лет от роду он уже был поставлен епископом Иллирийским. При императоре Адриане (II в.) святой Елевферий за смелую проповедь о Христе после мучений был обезглавлен в Риме вместе со своей матерью святой Анфией. Епарх Корив, мучивший святого Елевферия, сам уверовал во Христа и также был казнен.

28 ДЕКАБРЯ - ДЕНЬ ПАМЯТИ СВЯЩЕННОМУЧЕНИКА ИЛАРИОНА (ТРОИЦКОГО), АРХИЕПИСКОПА ВЕРЕЙСКОГО.

Священномученик Иларион, Архиепископ Верейский. Иконописец Наталия Пискунова.

Священномученик Иларион, Архиепископ Верейский. Иконописец Наталия Пискунова.

Священномученик Иларион, Архиепископ Верейский. Иконописец Наталия Пискунова.

Священномученик Иларион, Архиепископ Верейский. Иконописец Наталия Пискунова.

[Spoiler (click to open)]

Архиепископ Иларион (в миру Владимир Алексеевич Троицкий) родился 13 сентября 1886 года в семье священника с. Липицы Каширского уезда Тульской губернии.


С самого раннего детства в нем пробудилось стремление к учению. Будучи пятилетним отроком, он взял своего трехлетнего брата за руку и пошел вместе с ним из родной деревни в Москву учиться. И когда братишка от усталости заплакал, то Владимир сказал ему: «Ну и оставайся неученым». Родители вовремя спохватились, заметив исчезновение детей, и быстро возвратили их под кров своего дома. Владимир вскоре был отдан в Духовное училище, а затем в Духовную семинарию. По окончании полного курса семинарии он поступает в Московскую Духовную академию и блестяще заканчивает ее в 1910 году со степенью кандидата богословия. Его оставляют при академии профессорским стипендиатом.

Следует отметить, что Владимир во всех школах, начиная с Духовного училища и кончая Духовной академией, учился превосходно. По всем предметам он всегда имел отличные оценки.

В 1913 году Владимир получает ученую степень магистра богословия за свой фундаментальный труд «Очерки из истории догмата о Церкви».

Сердце его горит горячим желанием служить Богу в иноческом чине. 28 марта в скиту Параклит Троице-Сергиевой лавры он принимает монашество с именем Иларион, а примерно через два месяца, 2 июня, рукополагается во иеромонаха. 5 июля того же года отец Иларион был возведен в сан архимандрита.


30 мая 1913 года иеромонах Иларион был назначен инспектором Московской Духовной академии. В декабре 1913 года архимандрита Илариона утверждают в звании экстраординарного профессора по Священному Писанию Нового Завета.

Архимандрит Иларион приобретает большой авторитет и как воспитатель учащихся Духовной школы, и как профессор-богослов, и как знаменитый церковный проповедник.
Один за другим выходят его богословско-догмагические труды, обогащающие церковную науку. Его проповеди звучат с амвонов церквей, словно колокол, призывая народ Божий к вере и нравственному обновлению.


И когда остро назрел вопрос о восстановлении патриаршества, он, как член Поместного Собора 1917—1918 годов, вдохновенно выступил на Соборе в защиту патриаршества.
После прихода к власти большевики сразу же начали гонение на Церковь, и уже в марте 1919 года архимандрит Иларион был арестован. Первое тюремное заключение продолжалось три месяца.


11/24 мая 1920 года архимандрит Иларион был наречен, а на следующий день, 12/25 мая, хиротонисан во епископа Верейского, викария Московской епархии.

Его современники рисуют его портрет светлыми красками. Он молодой, жизнерадостный, всесторонне образованный, прекрасный церковный проповедник-оратор и певец, блестящий полемист, всегда естественный, искренний, открытый. Физически очень сильный, высокого роста, с широкой грудью, имел пышные русые волосы, ясное, светлое лицо. Он был любимцем народа и выдающимся проповедником и оратором. Епископ Иларион пользовался большим авторитетом среди духовенства и своих собратий-епископов, называвших его за ум и твердость в вере «великим».

Епископское служение его было крестным путем. Не прошло и двух лет со дня его хиротонии, как он оказался в ссылке в Архангельске. Целый год епископ Иларион был в стороне от церковной жизни. Свою деятельность он продолжил по возвращении из ссылки. Святейший Патриарх Тихон приблизил его к себе и вместе с архиепископом Серафимом (Александровым) сделал своим ближайшим советником и единомышленником.


Сразу же после возвращения из ссылки Патриарх возводит епископа Илариона в сан архиепископа. Церковная деятельность его расширяется. Он ведет серьезные переговоры с Тучковым (уполномоченным ОГПУ по церковным делам) о необходимости устроить жизнь Русской Православной Церкви в условиях Советского государства на основе канонического права, занимается восстановлением церковной организации, составляет ряд патриарших посланий.

Для обновленцев он становится грозой, в их глазах он неотделим от Святейшего Патриарха Тихона. 22июня/5 июля 1923 года владыка Иларион совершает всенощное бдение под праздник Владимирской иконы Божией Матери в Сретенском монастыре, захваченном обновленцами. Владыка изгоняет обновленцев и великим чином, заново освятив собор, присоединяет монастырь к Церкви. На следующий день в обители служит Святейший Патриарх Тихон. Богослужение длится целый день и заканчивается лишь в шесть часов вечера. Святитель Тихон назначает владыку Илариона настоятелем Сретенского монастыря. В своих посланиях лидер обновленчества, митрополит Антонин (Грановский), с невыразимой злобой обрушивает свои удары и на Патриарха, и на архиепископа Илариона, бесцеремонно обвиняя их в контрреволюции.


Архиепископ Иларион ясно понимал преступность обновленцев и вел горячие диспуты в Москве с Александром Введенским. Последнего, как выразился сам архиепископ Иларион, на этих диспутах он «прижимал к стенке» и разоблачал все его хитрости и ложь.
Обновленческие заправилы чувствовали, что архиепископ Иларион мешает им, и потому употребили все усилия, чтобы лишить его свободы.

В декабре 1923 года архиепископ Иларион был приговорен к трем годам заключения. Этапом он был доставлен в Кемский лагерь, а затем на Соловки.

Когда архиепископ увидел весь ужас барачной обстановки и лагерную пищу, то сказал: «Отсюда живыми мы не выйдем».


Архиепископ Иларион вступил на крестный путь, завершившийся блаженной его кончиной.
Находясь на Соловках, архиепископ Иларион сохранил в себе все те добрые качества души, которые он приобрел посредством подвигов и до монашества, и в монашестве, и в священстве. Те, кто в это время находились вместе с ним, являлись свидетелями его полного монашеского нестяжания, глубокой простоты, подлинного смирения, детской кротости. Он просто отдавал все, что имел, что у него просили.

Своими вещами он не интересовался. Поэтому кто-то из милосердия должен был все-таки следить за его чемоданом. И такой послушник был у него и на Соловках. Архиепископа Илариона можно было оскорбить, но он на это никогда не отвечал и даже мог не заметить сделанной попытки. Он всегда был весел, и если даже озабочен и обеспокоен, то быстро старался прикрыть это все той же веселостью. Он на все смотрел духовными очами, и все служило ему на пользу духа.


«На Филимоновой рыболовной тоне,— рассказывал очевидец,— в семи верстах от Соловецкого кремля и главного лагеря, на берегу заливчика Белого моря, мы с архиепископом Иларионом и еще двумя епископами и несколькими священниками (все заключенные) были сетевязальщиками и рыбаками. Об этой нашей работе архиепископ Иларион любил говорить переложением слов стихиры на Троицын день: «Вся подает Дух Святый: прежде рыбари богословцы показа, а теперь наоборот — богословцы рыбари показа». Так смирялся его дух с новым положением.

Благодушие его простиралось и на советскую власть, и на нее он мог смотреть незлобивыми очами.


Владыку Илариона очень радовала мысль, что Соловки есть школа добродетелей — нестяжания, кротости, смирения, воздержания, терпения, трудолюбия. Однажды обокрали прибывшую партию духовенства, и отцы сильно огорчились. Один из заключенных в шутку сказал им, что так их обучают нестяжанию. Владыка от этой шутки был в восторге. У одного ссыльного два раза подряд пропадали сапоги, и он разгуливал по лагерю в рваных галошах. Архиепископ Иларион, глядя на него, приходил в подлинное веселье, чем и вселял в заключенных благодушие. Любовь его ко всякому человеку, внимание и интерес к каждому, общительность были просто поразительными. Он был самой популярной личностью в лагере, среди всех его слоев. Мы не говорим, что генерал, офицер, студент и профессор знали его, разговаривали с ним, находили его или он их, при всем том, что епископов было много и были старейшие и не менее образованные. Его знала «шпана», уголовщина, преступный мир воров и бандитов именно как хорошего, уважаемого человека, которого нельзя не любить. На работе ли урывками, или в свободный час его можно было увидеть разгуливающим под руку с каким-нибудь таким «экземпляром» из этой среды. Это не было снисхождение к младшему брату и погибшему, нет. Владыка разговаривал с каждым как с равным, интересуясь, например, «профессией», любимым делом каждого. «Шпана» очень горда и чутко самолюбива. Ей нельзя показать пренебрежения безнаказанно. И потому манера владыки была всепобеждающей. Он, как друг, облагораживал их своим присутствием и вниманием. Наблюдения же его в этой среде, когда он делился ими, были исключительного интереса.


Он доступен всем, он такой же, как все, с ним легко всем быть, встречаться и разговаривать. Самая обыкновенная, простая, несвятая внешность — вот что был сам владыка. Но за этой заурядной формой веселости и светскости можно было постепенно усмотреть детскую чистоту, великую духовную опытность, доброту и милосердие, это сладостное безразличие к материальным благам, истинную веру, подлинное благочестие, высокое нравственное совершенство, не говоря уже об умственном, сопряженном с силой и ясностью убеждения. Этот вид обыкновенной греховности, юродство, личина светскости скрывали от людей внутреннее делание и спасали его самого от лицемерия и тщеславия. Он был заклятый враг лицемерия и всякого «вида благочестия», совершенно сознательный и прямой. В «артели Троицкого» (так называлась рабочая группа архиепископа Илариона) духовенство прошло в Соловках хорошее воспитание. Все поняли, что называть себя грешным или только вести долгие благочестивые разговоры, показать строгость своего быта не стоит. А тем более думать о себе больше, чем ты есть на самом деле.


Каждого приезжающего священника владыка подробно расспрашивал обо всем, что предшествовало заключению. Привезли однажды в Соловки одного игумена. Архиепископ спрашивает его: — За что же вас арестовали? — Да служил молебны у себя на дому, когда монастырь закрыли,— отвечает отец игумен,— ну, собирался народ, и даже бывали исцеления... — Ах, вот как, даже исцеления бывали... Сколько же вам дали Соловков? — Три года. — Ну, это мало, за исцеления надо бы дать больше, советская власть недосмотрела...
Само собой понятно, что говорить об исцелениях по своим молитвам было более чем нескромно.


В середине лета 1925 года с Соловков архиепископа Илариона отправили в Ярославскую тюрьму. Здесь обстановка была иная, чем на Соловках. В тюрьме он пользовался особыми льготами, ему дозволили получать книги духовного содержания. Пользуясь данными льготами, архиепископ Иларион прочитывает много святоотеческой литературы. делает выписки, из которых получается много толстых тетрадей святоотеческих наставлений. Эти тетради он имел возможность после тюремной цензуры передавать своим друзьям на хранение. Святитель тайком посещал тюремного надзирателя, доброго человека, и вел у него собирание подпольной рукописной религиозной, светской литературы и копий всяких церковно-административных документов и переписки архиереев.


В это же самое время архиепископ Иларион мужественно перенес и ряд неприятностей. Когда он находился в Ярославской тюрьме, в лоне Русской Церкви возник григорианский раскол. Тогда-то, как к популярному архиерею, и явился к нему агент ГПУ и стал склонять его присоединиться к новому расколу. «Вас Москва любит,— заявил представитель ГПУ,— вас Москва ждет». Архиепископ Иларион остался непреклонен. Он уразумел замысел ГПУ и мужественно отверг сладость свободы, предлагаемой за измену. Агент удивился его мужеству и сказал: «Приятно с умным человеком поговорить.— И тут же добавил:— А сколько вы имеете срока на Соловках? Три года?! Для Илариона три года?! Так мало?» Неудивительно, что после этого архиепископу Илариону было добавлено еще три года. И добавлено «за разглашение государственных тайн», то есть разглашение разговора его с агентом в Ярославской тюрьме.


Весной 1926 года архиепископ Иларион был снова возвращен на Соловки. Крестный путь его продолжался. Григорианцы не оставили его в покое. Они не теряли надежды на то, что им удастся склонить на свою сторону такого авторитетного иерарха, каким был архиепископ Иларион, и закрепить его переходом свои позиции.


В начале июня 1927 года, едва началась навигация на Белом море, архиепископ Иларион был привезен в Москву для переговоров с архиепископом Григорием. Последний в присутствии светских лиц настойчиво упрашивал архиепископа Илариона «набраться мужества» и возглавить все более терявший значение григорианский «высший церковный совет». Архиепископ Иларион категорически отказался, объяснив, что дело высшего церковного совета несправедливое и пропавшее, задуманное людьми, не сведущими ни в церковной жизни, ни в церковных канонах, и что это дело обречено на провал. При этом архиепископ Иларион братски увещевал архиепископа Григория оставить ненужные и вредные для Церкви замыслы.


Подобные встречи повторялись несколько раз. Владыку Илариона и умоляли, и обещали ему полную свободу действий, и белый клобук, но он твердо держался своих убеждений.
«Я скорее сгнию в тюрьме, а своему направлению не изменю»,— говорил он в свое время епископу Гервасию.


Такой позиции в отношении григорианцев он держался до конца своей жизни.


В смутное время, когда после обновленческого раскола проникли разногласия и в среду ссыльных архиереев на Соловках, архиепископ Иларион явился настоящим миротворцем среди них. Он сумел на основе Православия объединить их между собой. Архиепископ Иларион был в числе епископов, выработавших в 1926 году церковную декларацию, определяющую положение Православной Церкви в новых исторических условиях. Она сыграла огромную роль в борьбе с возникшими тогда разделениями.


В ноябре 1927 года некоторые из соловецких епископов начали было колебаться в связи с иосифлянским расколом. Архиепископ Иларион сумел собрать до пятнадцати епископов в келии архимандрита Феофана, где все единодушно постановили сохранять верность Православной Церкви, возглавляемой митрополитом Сергием.


«Никакого раскола!— возгласил архиепископ Иларион.— Что бы нам ни стали говорить, будем смотреть на это, как на провокацию!»


28 июня 1928 года владыка Иларион писал своим близким, что до крайней степени не сочувствует всем отделившимся и считает их дело неосновательным, вздорным н крайне вредным. Такое отделение он считал «церковным преступлением», по условиям текущего момента весьма тяжким. «Я ровно ничего не вижу в действиях митрополита Сергия и его Синода, что бы превосходило меру снисхождения и терпения»,— заявляет он. А в письме от 12 августа 1928 года развивает свою мысль: «Везде писаны пустяки, кто напротив пишет. Какую штуку выдумали. Он, мол, отступник. И как пишут, будто без ума они. Сами в яму попадают и за собой других тащат». При этом он делает заключение, что митрополиту Иосифу ничего не докажешь, «хоть лбом об стенку бейся», что он, как допустивший грех отделения по злобе, останется до конца жизни при своих взглядах.
Много трудов положил архиепископ Иларион и для того, чтобы переубедить епископа Виктора (Островидова) Глазовского, близкого по направлению к иосифлянам. «Говорить с ним не приведи Бог,— писал владыка в письме от 28 июня 1928 года, — Ничего слушать не хочет и себя одного за правого почитает».


Несмотря на эту характеристику, архиепископ Иларион добился того, что епископ Виктор не только сознал свою неправоту, но и написал своей пастве, увещевая ее прекратить разделение.


Интересно отметить, что архиепископ Иларион безбоязненно укорял агента ГПУ за нелепый союз власти с обновленцами. И в то же время он подавал ему мысль, что не лучше ли заключить союз с Православной Церковью и поддержать ее: это позволит настоящей и авторитетной Церкви признать власть Советов.

Крестный путь Св. Илариона подходил к завершению. В декабре 1929 года архиепископа Илариона направили на поселение в Среднюю Азию, в город Алма-Ату, сроком на три года. Этапом он добирался от одной тюрьмы до другой. По дороге его обокрали, и в Ленинград он прибыл в рубище, кишащем паразитами, и уже больным. Из ленинградской тюремной больницы, куда его поместили, он писал: «Я тяжело болен сыпным тифом, лежу в тюремной больнице, заразился, должно быть, в дороге; в субботу, 28 декабря, решается моя участь (кризис болезни), вряд ли перенесу».


В больнице ему заявили, что его надо обрить, на что Преосвященный ответил: «Делайте теперь со мной, что хотите». В бреду он говорил: «Вот теперь-то я совсем свободен, никто меня не возьмет».


За несколько минут до кончины к нему подошел врач и сказал, что кризис миновал и что он может поправиться. Архиепископ Иларион едва слышно прошептал: «Как хорошо! Теперь мы далеки от...» И с этими словами исповедник Христов скончался. Это было 15/28 декабря.


Митрополит Серафим Чичагов, занимавший тогда Ленинградскую кафедру, добился разрешения взять тело для погребения. В больницу поставили белое архиерейское облачение и белую митру. Покойного облачили и перевезли в церковь ленинградского Новодевичьего монастыря.


Похоронили его на кладбище Новодевичьего монастыря, недалеко от могил родственников архиепископа, а впоследствии Патриарха Алексия.


Так отошел в вечность этот богатырь духом и телом, чудесной души человек, наделенный от Господа выдающимися богословскими дарованиями, жизнь свою положивший за Церковь. Его смерть явилась величайшей утратой для Русской Православной Церкви.